Артурас Морозовас
Путевой дневник
Дневник литовского фотожурналиста о путешествии по России

Владислав Моисеев
Путевые очерки
Путевые очерки российского репортера о России и ее людях
Там, где Россия
Это международный репортерский проект DELFI. Литовский фотожурналист и российский репортер отправились в путешествие по северу России, чтобы увидеть и рассказать о жизни непарадной части огромной страны.
Авторы: Артурас Морозовас и Владислав Моисеев

Вступление (88)

Больше фотографий

Россия аннексировала Крым. Россия разместила войска. Россия осудила, Россия поддержала, посадила, заявила, опровергла. Каждый день появляются сотни и даже тысячи новостей о том, что опять сделала Россия. Чаще всего это не очень хорошие новости — про политические судебные процессы, отношения с Украиной или в лучшем случае призыв на пограничную службу боевых дельфинов. Какое отношение это все имеет к стране под названием Россия?

В медиа под этим словом понимают президента Владимира Путина, российскую армию, парламентариев Государственной думы, крупных чиновников и функционеров. В основном все эти люди живут и работают в Москве, но по их действиям судят о 150 миллионах остальных россиян и 1/6 части суши, на которой находится самая большая страна в мире.

Как-то раз я разговаривал со своим другом из США, мы только знакомились. Он спросил, откуда я. Я ответил: «Из России». Друг округлил глаза, он сказал: «Россия огромная, откуда ты конкретно? Из Москвы?» Я сказал, что из Сибири. «Сибирь? Это ведь такая тюрьма?», — удивился он.

Такие истории со мной случаются постоянно. Казалось бы, XXI век, у многих есть интернет и высшее образование. Но мы — русские и американцы, литовцы и поляки — продолжаем мыслить стереотипами и совершенно не знаем друг друга. Мы только имеем представление из новостей и общего курса географии. Президент Путин скачет на медведе с шашкой наголо, за ним православные байкеры и агрессивные казаки прихлебывают водку и закусывают икрой, с ними балалаечник. Примерно так.

Конечно, глупо упрекать кого-то в том, что он не знает, где находится Сыктывкар или Воркута. Вряд ли среднестатистический россиянин покажет на карте Литвы Каунас или хотя бы правильно обведет на глобусе Латвию — даже Ангела Меркель иногда путает, где находится Берлин. Но если моноэтничные небольшие страны Европы хотя бы имеют свой национальный миф, несложную географию и сравнительно однородную культуру, то с Россией все гораздо сложнее. В Чечне практикуют многоженство, запрещенное законами Российской Федерации, в Якутии снимают кино на национальном языке, которое не поймет житель Санкт-Петербурга, средняя зарплата в Москве составляет 56 000 рублей (1000 евро), в маленьком сибирском городке — 15 000 рублей (270 евро).

Мы просто отправляемся в путешествие, чтобы своими глазами увидеть, как живет нестоличная Россия. Субъективно, где-то наивно, но искренне. Мы просто надеемся, что это путешествие будет интересным, не более.

Последние 3 года я постоянно путешествую по разным регионам России, и у меня часто складывается ощущение, что каждый раз я приезжаю в совершенно другую страну: Дальний Восток кардинально отличается от Ленинградской области, маленькое дагестанское село не имеет ничего общего с Красноярском. У россиян разный цвет кожи, разрез глаз, разные языки и традиции. Мы сами очень мало знаем о себе и плохо представляем, что такое Россия и какая она. Потому что мы чертовски разные. И когда где-нибудь выходит новость о том, что Россия опять что-то поддержала/заявила/опровергла, мне хочется спросить, какая именно Россия? Та, которая сидит в Москве и занимается большой политикой, или та, которая пытается выжить на нищенскую пенсию где-нибудь в Туве? Что может сказать глава «Роснефти» Игорь Сечин с годовым доходом более 4 миллионов долларов обычному учителю из глубинки, который получает в лучшем случае 600 долларов в месяц? И можно ли одновременно говорить от имени всех этих совершенно разных людей?

Все мировые новости о России тем не менее посвящены столичной жизни и затрагивают провинцию (это все, что дальше Москвы и Санкт-Петербурга) лишь в экстраординарных случаях. Получается, что существует только российская элита, ее «вежливая армия» и оппозиционные политики, которых постоянно сажают в тюрьму. Изредка проскакивает какое-то вопиющее варварство вроде полицейских из Казани, которые насилуют задержанных бутылками от шампанского. Вот и вся Россия. Если не считать боевых дельфинов, конечно.

Дать ответ на вопрос, что из себя представляет нестоличная страна, пытались многие классики русской литературы. Тема провинции всегда была одной из главных. Островский, Чехов, Салтыков-Щедрин, Бунин — этот список можно продолжать долго. «...За Петербургом есть довольно обширное пространство, именуемое Россией», — так начинает один из своих фельетонов В.Сологуб. Но что таит в себе это «обширное пространство»? Одни склонялись к тому, что это мрак и падение нравов, другие — что только глухая провинция сохранила в себе жизненную силу и надежду на будущее. Но что бы ни писали классики о нестоличной жизни, эта тема всегда была важна, потому что в России тысячи маленьких уездных городов и только одна огромная и не похожая на них столица, а не наоборот. Но об этой непарадной части страны известно не очень много.

Пытаться объять необъятное глупо, и мы не ставим перед собой цели дать какие-то ответы, докопаться до несуществующей истины или рассказать об абстрактной правде. Мы просто отправляемся в путешествие, чтобы своими глазами увидеть, как живет нестоличная Россия. Субъективно, где-то наивно, но искренне. Мы просто надеемся, что это путешествие будет интересным, не более.

Мы — это Артурас Морозовас и я, Владислав Моисеев. Артурас — литовский фотожурналист, он работает в медиа 8 лет. За это время Артурас успел опубликоваться в лучших мировых изданиях. Он освещал российско-грузинский конфликт 2008 г., был в Чечне, много работал в России. Весь прошлый год Артурас следил за событиями в Украине, он снимал войну с обеих сторон: Артурас был и на территории пророссийских сепаратистов, и на заданиях вместе с украинскими солдатами. Артурас не раз рисковал жизнью и честно выполнял свою работу, его репортаж об украинской войне совсем недавно признали лучшим на «Пресс-фото Беларуси — 2015», он не раз становился победителем крупных литовских фотоконкурсов, хоть и не любит такие соревнования.

Я — корреспондент журнала «Русский репортер». Последние годы я постоянно путешествую по стране: мне приходилось писать о наводнении века на Дальнем Востоке, этнических восстаниях в Пугачеве и Арзамасе, о попытках установить в России памятники Сталину, о независимых региональных СМИ и т.д. Я стал свидетелем суда над последним нацистским преступником и «революции зонтиков» в Гонконге. В свободное время с друзьями мы делаем самиздат «Батенька, да вы трансформер» о самых безумных событиях в России и мире.

Мы с Артурасом не очень похожи, скорее, очень даже не похожи, и, возможно, наши заметки где-то будут противоречить друг другу. У нас почти нет денег и четкого плана путешествия — мы едем наудачу куда-то на Север. Выборг, Петрозаводск, Медвежьегорск, Беломорск, Архангельск? Мы увидим маленькие провинциальные города, будем бродить по лесам и кладбищам, выпьем в самых злачных клубах и попытаемся выйти оттуда живыми, мы побываем там, где Россия, какой вы вряд ли увидите ее на страницах газет и журналов.

Запустение (312)

По раздолбанной дороге несется старая ржавая «девятка». В салоне громко играет музыка, люди внутри смеются и что-то кричат. На капоте сидит парень в военной форме — камуфляжные штаны, тельняшка, армейский берет. Он размахивает руками и тоже что-то орет. Машина резко поворачивает вправо, парень едва не падает. «Девятка» исчезает в облаке пыли. Это практически первое, что мы увидели в Выборге, только сойдя на перрон.

Этот город находится на Севере, в 866 километрах от Москвы и 136 — от Санкт-Петербурга. Сейчас это средняя провинция, здесь живут 80 тысяч человек. Обычная история. Но Выборг — особенный город: в нем слились и перемешались скандинавская, европейская и русская культуры, он был основан шведами и всю свою историю переходил из рук в руки, был полем многочисленных сражений и крупным торговым центром. Последние 70 лет он принадлежал СССР и России.

Выборг похож на типичный пряничный городок Северной Европы — по устройству, атмосфере, архитектуре. Здесь можно встретить вывески на многих германских языках, упоминания о викингах, рыцарях, бюргерах. Когда идешь по улицам Выборга, в глаза сразу бросается архитектурная эклектика: вот средневековый шведский стиль, здесь кончается европейский период и начинается сталинский ампир, а вот серая многоэтажка из девяностых. Старый город совершенно не похож на окраины, величественные дома из одной эпохи соседствуют с какими-то невнятными развалюхами из другой. Полифония, временами переходящая в какофонию. В целом, это очень красивый город.

Многоголосие, организованное или хаотичное, — это вообще характерно для России. Сотни народов, языков и культур, тысячи очень разных городов и миллионы непохожих друг на друга людей. Существует много гипотез о том, что объединяет все это разнообразие помимо физической силы государства. Ответов много, и все они настолько же правильны, насколько ложны. Но если проехать несколько десятков таких Выборгов, маленьких городов вдалеке от Москвы, наверняка появится странное ощущение, что у них определенно есть кое-что общее. Это что-то, рассеянное в воздухе, словно невидимые глазу пылинки. Это запустение. Оно оседает на стенах домов, на лицах людей и книжных полках.

Запустение повсюду: старинные особняки медленно приходят в негодность, сгорают, разваливаются, древние памятники превращаются в руины, островки дорожных ям разрастаются в огромные архипелаги. Запустение — это люди, пребывающие в вялотекущей депрессии. Если спросить их, счастливы они или нет, конечно, они ответят, что да. И, может быть, даже выжмут скупую улыбку. Но в их глазах есть какое-то едва уловимое уныние. И чем дальше в глубь России, тем сильнее это уныние походит на безысходность.

Запустение — это люди, пребывающие в вялотекущей депрессии. Если спросить их, счастливы они или нет, конечно, они ответят, что да. И, может быть, даже выжмут скупую улыбку. Но в их глазах есть какое-то едва уловимое уныние. И чем дальше в глубь России, тем сильнее это уныние походит на безысходность.

«Духовные скрепы», православие, «традиционные ценности» — вот что объединяет общество, считают российские политические элиты. Может быть, они так и не считают, но говорят. Последние несколько лет прошли под знаменем нового консерватизма и клерикализации. На этой волне появились бесчисленные организации так называемых православных активистов — радикальных верующих на службе политического режима. Православные байкеры, активисты и казаки — вот кто в последнее время постоянно ходит на пропутинские митинги, нападает на оппозиционеров, патрулирует улицы и пляжи Москвы. Светское, политическое и метафизическое слились воедино. С байкерами и фанатиками все более-менее понятно: одни влились в мэйнстрим и получают гранты, другие вышли из подполья после 70 атеистических лет Советского Союза и восстанавливают историческую справедливость. Гораздо интереснее дело обстоит с казаками.

Константин — экскурсовод, дипломированный филолог и преподаватель английского языка. Он крепкий, коренастый мужчина с высоким голосом и хитрым прищуром. Всю сознательную жизнь Константин спокойно преподавал, водил экскурсии по городу, был тихим семьянином, писал стихи. Но в прошлом году все изменилось. Константин понял, что он — казак.

«То, чем занимаются казаки и как они живут, мне близко. Я понял, что мне с ними по пути», — говорит Константин. В школе, где он преподавал, был ансамбль казачьей песни, в друзьях — местный атаман. Постепенно Константин влился и понял, что ему это нравится. Он уверенно шагает вперед, мы плетемся за ним. Он проводит экскурсию. Его принадлежность к казачеству выдает высокая черная шапка-кубанка. Прохожие удивленно рассматривают нашу странную компанию.

— У нас небольшая община, где-то полсотни человек. Костяк — это родовые казаки, к ним примыкают казаки верстанные, как я, — Константин рассказывает о том, как устроена казачья жизнь Выборга. Людей немного, община молодая, создана для возрождения традиций казачества. У кого-то есть казачьи корни, у кого-то, как у Константина, — нет. Но можно принять присягу и пройти посвящение — это называется верстание.

Больше фотографий

Константин отлично знает свой город. Кажется, он помнит здесь каждый кирпич. Мы проходим и отлично сохранившиеся памятники архитектуры, и откровенные руины. Видно, что каждый разрушенный или сгоревший дом доставляет нашему экскурсоводу чуть ли не физическую боль — он очень любит Выборг и тяжело переживает, когда с ним что-то не в порядке.

— Выборг очень похож на европейский город. Архитектура, эти улочки, брусчатка. Но почему европейцам удается сохранять свое историческое наследие в отличном состоянии, а нам как-то не очень? — спрашиваю я.

— Мен-та-ли-тет, — по слогам произносит Константин. — Очень хорошее объяснение этому дал Михаил Булгаков. Вспомните «Собачье сердце». Профессор Преображенский произносит гениальную фразу: «Разруха — она в головах». Вот поэтому. Европейцев с детства учат беречь свой дом. Если брать Выборг 20-х годов, то это был город-картинка. Таким, какой он сейчас, его сделали современные люди. Чем хорошо воспитание казаков — оно устроено по принципу матрешки. Чтобы был порядок, нужно, чтобы он был у тебя внутри, затем — у тебя в семье, потом — в твоем доме, районе, городе. Это должно быть в крови. А еще есть очень важная штука — любовь. Я никогда не брошу фантик на улице, потому что я люблю этот город.

— Любовь к своему городу и патриотизм — это разные вещи? - спрашивает мой коллега из Литвы Артурас.

— Нет! Не нужно бить себя в грудь и кричать, что я патриот. Нужно просто жить так. Начиная со своей улицы и заканчивая страной.

Константин рассказывает, что воспитывает своих сыновей в духе казачества. Дети тоже интересуются этой темой. Младший скоро пройдет обряд посажения на коня — в трехлетнем возрасте мальчика одевают в полное казачье обмундирование и сажают на лошадь. Старший ходит с отцом на все мероприятия и интересуется оружием. Константин не имеет ничего против и считает, что образ мужчины-воина и защитника — это хороший пример для подражания. У него пока нет шашки и нагайки, но уже есть мундир, фуражка, казацкий полушубок. Остальное — дело времени, говорит Константин.

— Вам нравится, как сегодня представлено казачество в современной российской культуре и в политическом дискурсе? — спрашиваю я.

— Современный образ казака — это сложное явление. Я живу по принципу «родиться—стать—быть». Родиться и стать тем, кем ты должен быть, опорой. Если кто-то рвется за орденами, чинами и медалями, это его личное дело. Я не хочу никого осуждать. Я отвечаю за свою семью и не могу отвечать за дядю в Москве, который рвется к погонам. Мне важно, чтобы я сам жил по заветам казаков и научил этому своих детей.

— Сейчас казаки ассоциируются с конкретной политической силой, ходят на митинги некоторых партий и движений. Недавно я был на политической акции, где участвовали тысячи казаков при полном обмундировании. Это не противоречит идеалам вашего братства?

— Казачество не может заниматься политикой. Потому что одна из заповедей казаков — «служи народу, а не вождям». Казак должен выполнять свои прямые обязанности — обеспечивать безопасность. Когда казак выступает за какую-то партию — не важно, правую, центристскую или левую — это нехорошо. Потому что политика разделяет людей. А любое разделение смертельно. Самое главное для казаков — это лава! Вот кулак, — Константин вытягивает руку и начинает показывать на пальцах, — вот я, мой брат, еще один, вот казак и вот казак, вместе мы кулак, вместе мы сила. Нас приглашали в Москву, но не стоять в колонне митингующих, а обеспечивать безопасность. Да, у нас был митинг в поддержку Крыма — мы выразили свои взгляды. Мы действительно за то, чтобы он вернулся в состав России, — кажется, Константин не видит в этом митинге политического подтекста. Или видит — говорит об этом он несколько смущенно. Кажется, правила жизни казаков для него, как для любого неофита, действительно значат очень много, и он тонко чувствует, когда находится на грани их нарушения.

Та философия, которую исповедует Константин, не сильно отличается от принципов простого порядочного человека без шашки, нагайки и кубанки. Начать менять мир с себя, знать историю своего города, любить родину на деле и не кидать фантики мимо мусорницы, научить этому своих детей — для этого не обязательно быть казаком, но если надо, то почему нет? Собирать подарки для ветеранов войны на День Победы, черт с ним, патрулировать улицы по вечерам и всем своим видом излучать гражданско-боевую активность — это, может быть, и нелучший способ вести войну с запустением, но хоть какой-то.

Стальная нить (210)

Поезд набирает ход. Под ногами раздается ленивое там-там, там-там. Городской пейзаж сменяется рассыпанными по округе дачными домиками — на садовых участках энергично копошатся огородники. Состав разгоняется быстрее, и картинка за окном превращается в однородное серо-зеленое месиво. Неважно, откуда выехал этот поезд и где конечная точка его пути. Нет лучшего способа посмотреть страну, чем купить билет в плацкартный вагон и просто сесть у окна.

Поезд идет уже очень долго, но пейзаж не меняется. Это бесконечная стена леса. Маленькие деревья, большие деревья, поваленные, разрубленные молнией или усохшие от времени. Кое-где лес уходит под воду, местами на несколько метров. В воде можно разглядеть стены разрушенных домов и острые верхушки заборов. Кажется, это была крошечная деревня. Ее и деревней-то назвать нельзя — просто пара каких-то строений. Вдоль железнодорожных путей рассыпаны сотни таких поселков по несколько домов. Совершенно непонятно, кто и почему там живет. И живет ли вообще?

Поезд притормаживает. За окном покосившиеся слепые дома — хозяева оставили их уже очень давно. Они даже бесплатно никому не нужны в этой карельской глуши. Они просто провожают пустыми глазницами проходящие поезда. Во дворах лежат ржавые скелеты советских машин — они уже никуда не поедут. В этой деревне, кажется, всего несколько домов, где есть хоть какая-то жизнь. На скамейке у одного из них сидит старуха в белом платке. И вокруг никого. Она словно призрак в этом забытом богом месте.

От окна тяжело отвести взгляд. Это что-то сродни медитации — бесконечно монотонные пейзажи просто всасывают в себя все мысли без остатка. Тем временем в поезде кипит жизнь. Люди суетливо ходят по коридору и наливают чай. В плацкартных вагонах воздух уже успел пропитаться запахом носков, вареных яиц, помидоров, копченой курицы и заварной лапши. Этот аромат неповторим, забыть его невозможно. Почему-то в дорогу принято брать именно эти продукты — это неотъемлемый культурный стандарт. На исходе второго часа путешествия кто-то один начинает шуршать пакетом с едой и ударять вареным яйцом о столешницу, и через полчаса весь вагон уже самозабвенно жует свои припасы.

Больше фотографий

Плацкартный вагон — это удивительное явление. Здесь нет никаких перегородок и дверей, никакого личного пространства — каждую минуту приходится быть на виду в открытом купе. Это как очень неудобная коммунальная квартира, в которой живут 54 человека. Место в таком вагоне стоит существенно дешевле, чем в купейном. Поэтому плацкарта пользуется популярностью — некоторые ездят в таких вагонах не только в соседний город. От Владивостока до Москвы поезд идет без малого неделю, и билеты на ближайшее число в плацкартном вагоне еще нужно успеть купить. Почти семь дней в компании незнакомых людей, чаще всего без душа и нормальной еды (только в вагоне-ресторане), с парой розеток на всех, в замкнутом и слабо проветриваемом помещении.

Люди переодеваются «в домашнее»: спортивные костюмы, майки, шорты. Кто-то делает это в туалете в конце вагона, кто-то заматывается в простынь или раздевается без лишних комплексов там, где удобно. Этот общий стиль одежды сближает и располагает к общению. К концу рейса многие выходят из поезда уже друзьями. Если путешествие длится более суток, поневоле приходится знакомиться с людьми, слышать их разговоры, отвечать на вопросы. Соседи приглашают друг друга сыграть в карты, помочь разгадать сканворд или просто выпить.

Там, там, там. Поезд замедляет ход. Остановка. Люди накидывают куртки и выходят размять ноги, и покурить. На перроне стоят продавцы с большими сумками на плечах. Они торгуют водой, мороженым, пирожками, семечками, бутербродами, соленой рыбой. Маленькие дети путаются под ногами у взрослых, царит неразбериха. Через пару минут все поднимаются обратно в поезд. Сосед слева купил огромный пакет семечек и целеустремленно щелкает их, складывая шелуху в аккуратную пирамиду. За соседним столом усатый дядя Петя угощает всех пивом — на отказ обижается. Ближе к вечеру он перейдет на водку. Даже если ты не хочешь знать о том, что пьет сосед, о чем говорит и как часто дышит, никакого выбора нет — тут все общее: звуки, запахи и пространство.

— Алло, солнышко, ты уроки уже сделал? А кашу собакам сварил? Сварил? А? Не слышу! Не слышу! Не слышу! Молодец какой! — кричит в экран шестого «айфона» грузная брюнетка неопределенного возраста с сиденья напротив.

Плацкартный вагон — это удивительное явление. Здесь нет никаких перегородок и дверей, никакого личного пространства — каждую минуту приходится быть на виду в открытом купе. Это как очень неудобная коммунальная квартира, в которой живут 54 человека.

Она, как и все пассажиры, переодета в дешевую спортивную одежду, на ногах вьетнамки с большими черно-белыми пушистыми цветами. У нее нездоровый цвет кожи и тяжелое дыхание. Вот уже третий час подряд она разговаривает по телефону. Это невозможно игнорировать — она буквально кричит, потому что качество сотовой связи в лесу ни к черту. Весь вагон вынужден слушать о том, сколько у нее квартир, машин и счетов в швейцарском банке. — 50 тысяч? Ты смеешься? Да что это за зарплата такая? Жить на это как? Это ж хрень собачья, — сердится брюнетка.

Из разговора следует, что для нее 50 тысяч рублей — смешные деньги. Другому собеседнику она рассказывала, что работает механиком на заводе в маленьком городке на Севере. Что должен производить региональный завод на границе Полярного круга, чтобы его сотрудникам казалось, что 50 тысяч — это нищенская зарплата?

Не прекращая разговора по одному телефону, она неуклюже роется в сумке и достает другой, тоже не самый дешевый, но постарше. Беседа продолжается уже с другим человеком. Она подробно пересказывает только что случившийся разговор, а потом рассказывает про своих собак:

— Собак в приют отдала. Не напоминай. Я сегодня даже видюху смотрела. Хайс мой, у-у-у-у. Он скучает по мне, плохо ест. В том году я его тоже отдавала в приют, так он потом вообще не подходил ко мне. Я ему: «Ну Хайс, ну малыш! Собака моя!» А он морду воротит — вообще охренел! У меня слезы. Предала. А он ведь моется со мной постоянно. Я в ванну — он за мной. Один раз в воду прямо прыгнул, дебил. Смотрел на меня, сука, смотрел, а потом плюх! Скотина! Да что ты мне про этот гуляш из собаки рассказываешь?! — у брюнетки писклявый смех.

Она говорит уже больше трех часов. О том, что сестра купила квартиру за три миллиона, о том, куда хочет поехать в отпуск и где уже была, о том, что ее, кажется, уволят с работы, но она полетит куда-то в Арабские Эмираты. А потом она достает из сумки третий телефон и звонит кому-то еще. Она пересказывает два последних разговора и интересуется, заберут ее с вокзала или нет. И это выглядит очень комично: она рассуждает про какие-то большие суммы и удивительные путешествия, сидя в дешевой старой одежде и сланцах с ободранными черно-белыми цветами в плацкартном вагоне. Даже не в купейном, где едут люди посостоятельнее. Она постоянно перебирает свои модные смартфоны, но экономит на собственном здоровье. Все, что касается достатка и благосостояния, произносится громко, отчетливо и с акцентом, словно она хочет продемонстрировать всем сидящим, что она не какой-то там нищеброд, а просто попала сюда случайно. Ничего удивительного в этом нет — желание казаться кем-то значимым и успешным в глазах соседа (пусть даже соседа по купе на пару дней), производить впечатление — это чертовски важно. Лучше купить в кредит шестой «айфон», чем ходить со старым «самсунгом».

Там-там, там-там, там-там. Поезд останавливается. Люди выстраиваются в длинную очередь — все хотят скорее выйти на улицу. Нашу говорливую соседку никто не встречает, и она одиноко плетется по перрону — в одной руке тяжеленная сумка, в другой — телефон. Разговор не прекращается ни на минуту.

Кое-что общее (261)

Больше фотографий

На главной площади Медвежьегорска идут ожесточенные бои. «Тра-та-та-та-та! В этого, в этого стреляй! Ба-бах! Бей "Ниву"! БУМ! Убит!» Маленькие дети бегают рядом со старым мемориальным танком на постаменте, они стреляют друг в друга и проходящих мимо людей невидимыми патронами из сломанных веток и черенков лопат. У кого-то арсенал покруче — доска с выпиленным дулом и рукоятью, две палки, перетянутые хомутом с гвоздями вместо курков. Маленькие боевики прячутся в окопах, перекатываются со спины на живот и кидают гранаты — камни и пустые пивные банки — в воображаемого, но очень опасного врага.

Поле игрушечного боя развернулось напротив главной достопримечательности Медвежьегорска — огромного серого здания с одинокой башней посередине. Оно не похоже на другие местные постройки: эта мрачная крепость словно излучает какую-то таинственную энергию.

— Это бывшая гостиница. Ее построили специально для Сталина, чтобы он мог приезжать сюда и работать, — рассказывает Татьяна, грузная молодая женщина в синем фартуке. Она продавец, ее прилавок расположен прямо напротив входа в серую сталинскую крепость. Грибы, соленья, дичь — Татьяна продает все, что можно поймать в воде, собрать или убить в лесу. У нее на прилавке лежит большая рыба. Она еще дергается и хлопает немым ртом — покупатель должен видеть, что товар свежий, только-только из воды.

У входа есть и другие торговые лавки, там продают мёд, овощи и старую ненужную одежду. Но это все только прелюдия: «бывшая гостиница Сталина» (на самом деле, он там никогда не был, но местные любят эту байку) давно переоборудована под главный городской рынок, сегодня это центр экономической жизни Медвежьегорска. На рынке можно купить почти все: искусственный снег в баллончиках, настенный ковер-икону с образами Марии Магдалины и новорожденного Иисуса Христа, кроссовки самых модных брендов и фасонов за 15 евро (нелепая китайская подделка, конечно), туфли на шпильках за 20 евро, помидоры 4 евро за килограмм, картошка — чуть меньше евро.

— На экскурсиях дети постоянно задают вопросы: «Почему? Зачем это было нужно?» — говорит Сергей Колтырин. — Как объяснить ребенку

Еще в огромном сером здании находится медвежьегорский краеведческий музей. Среди многочисленных артефактов времен Второй мировой войны и финской оккупации легко пропустить неприметную, но очень важную вещь. В небольшой экспозиционной ячейке за стеклом лежит отломанная белая голова памятника Иосифу Сталину. Что стало с остальным телом вождя — неизвестно. При каких обстоятельствах был обезглавлен памятник — тоже загадка.

После знаменитого съезда ЦК КПСС, на котором Никита Хрущев развенчал культ личности Сталина, многочисленные памятники "усатого отца народов" начали демонтировать. Но практически везде этот процесс проходил тихо и мирно, без публичных сбрасываний с постамента и осквернений. Казалось бы, от советского опыта сталинизма должны были остаться лишь легкий рефлекторный страх и отломанная гипсовая голова в медвежьегорском музее, но вот уже больше 10 лет в России активно переосмысляют значение фигуры Сталина.

Коммунисты и прокремлевские консерваторы упорно пытаются сделать образ сталинской эпохи точкой сборки новой имперской идентичности «нации-победителя». Одиозные региональные политики хотят установить памятники Сталину по всей стране, крупные чиновники и религиозные деятели в публичных выступлениях цитируют и упоминают кровавого вождя народов как положительный пример в области государственного управления. Неслучайно, по статистике, в России все больше тех, кто оценивает роль Сталина в истории, скорее, положительно. Сейчас их уже больше половины, Сталин — это их общее великое прошлое.

Окрестности Медвежьегорска совершенно прекрасны — живописная и богатая природа, реки, озера и леса. Недалеко находится знаменитый Беломорско-Балтийский канал. Здесь живут охотники, рыбаки, грибники и ягодники. Достаточно отъехать от города на 20 километров, чтобы собрать ведро экологически чистых грибов или подстрелить какую-нибудь дичь. Но есть одно место, которое грибники обходят стороной.

Это очень странное ощущение. Самый обыкновенный лес, деревья, свежий воздух и тишина — ничего особенного. Но потом на пути возникает необычное дерево. К его стволу прибит маленький черно-белый потрет в скромной овальной рамке, под ним имя, фамилия и отчество, а также примерная дата смерти. 1938 год. Чем дальше в лес, тем больше таких деревьев с выцветшими черно-белыми портретами людей. Большинство из них умерли в 1938 году.

Проходя дальше, можно найти большой гранитный памятник погибшим евреям, литовцам, украинцам, мемориальные таблички в память об убитых православных священниках. В какой-то момент со всех сторон, с каждого дерева на тебя смотрит человек, который когда-то погиб в этом лесу. Все они лежат под ногами, в больших ямах около пяти метров в диаметре. Внутри и по окружности ямы украшены пластиковыми цветами — другие цветы на мертвой земле не растут. Венчает эту жуткую композицию бревенчатая часовня и огромный монумент с надписью «Люди, не убивайте друг друга».

Это мемориальный комплекс Сандармох, одно из самых крупных захоронений жертв сталинских репрессий. В 1930 году в СССР началось строительство Беломорско-Балтийского канала. И Медвежьегорск (тогда еще просто станция «Медвежья гора») стал административным центром стройки и Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря (ИТЛ). А сталинские лагеря известны во всем мире не меньше, чем нацистские.

— В 1997 году правозащитники «Мемориала» из Санкт-Петербурга, Москвы и Петрозаводска искали ответ на вопрос, где закончили свой путь 1116 человек из Соловецкого этапа. В 1937 году этих людей вывезли из Соловков на станцию «Кемь», и дальше их след потерялся. И 60 лет наша земля хранила тайну об этих местах, — рассказывает Сергей Колтырин, директор медвежьегорского музея.

Последние годы он вместе с правозащитникам занимался расследованием преступлений времен сталинских репрессий.

— Когда началась перестройка, Ельцин разрешил посмотреть архивы, тогда и выяснилось, что на девятнадцатом километре от станции Медвежья гора в сторону Беломорско-Балтийского канала есть такое место, где был песчаный карьер. И там производили расстрелы. Поисковики начали разыскивать это место и нашли. Вскрыли 5 могил, и везде был обнаружен одинаковый почерк: люди лежат истерзанные, кто-то без одежды, без какого-то порядка, и все застрелены в затылок. Сталинский метод уничтожения налицо. Но таких безликих общих могил на Сандармохе оказалось гораздо больше.

— Дальнейшие поиски показали, что с 1934 года по 1941, по протоколам, это не какая-то придумка, а документально подтвержденные данные — было расстреляно более 8 тысяч человек, — продолжает свой рассказ Сергей Колтырин. — Этих людей записывали, велся учет и контроль — сталинские палачи очень четко работали, потому что в случае чего сами легко могли угодить под пулю. Также были найдены покаянные записки двух таких палачей, которые зверствовали в Сандармохе и дожили до последних своих дней. В записках было подробно описано, как они убивали людей, на чем и куда свозили, сколько человек в день убивали, бывало, что и по сто в сутки расстреливали.

Пик расстрелов пришелся на времена Ежовского приказа — это был красный террор 1938 года. Всего было обнаружено 236 могил. Это самое крупное открытое захоронение на северо-западе, но сколько еще таких Сандармохов по всей России? Сказать, что все захоронения уже открыты, было бы неправильно. Канал строился очень быстро - и зимой, и летом. Люди заболевали, умирали, их выбрасывали, как отработанные детали механизма. 60 национальностей, 10 конфессий, литовцы, белорусы, украинцы, коренные жители Карелии, чеченцы, ингуши, всех не перечесть.

Сандармох стал настоящим местом паломничества. 5 августа, в День памяти жертв политических репрессий, сюда приезжают консулы и послы со всего мира, целые автобусы из Европы — это родственники тех, кто стал жертвами сталинского террора. Еще к этому мемориальному комплексу постоянно привозят школьные экскурсии — для местных детей это стало таким же неотъемлемым элементом воспитания, как посещение Дахау и Заксенхаузена для немецких школьников.

— На экскурсиях дети постоянно задают вопросы: «Почему? Зачем это было нужно?» — говорит Сергей Колтырин. — Как объяснить ребенку, почему вот этот молодой человек был расстрелян или вот эта женщина. Когда разговор о войне, это проще: пришел враг, захватил в плен, расстрелял. А тут совсем другое — свой убивал своего.

Последняя попытка установить сразу несколько десятков памятников Иосифу Сталину в России была приурочена к очередному юбилею победы в Великой Отечественной войне. Об этом писали газеты и журналы, роль личности Сталина в истории опять, уже в сотый раз обсуждали по телевизору, говорили о том, что он смог объединить людей во имя высоких целей. Очень часто за реабилитацию Сталина выступают дети и внуки тех, кто подвергся репрессиям и расстрелам, и это слегка удивляет. Но в одном они, безусловно, правы: благодаря Сталину теперь у всех нас есть кое-что общее.

Танцы (222)

Больше фотографий

В каждом более-менее крупном российском городе есть как минимум один главный и самый модный клуб. Фейс-контроль, дресс-код, огромный лысый вышибала, с которым бессмысленно спорить. Обычно этот клуб называется как-нибудь возвышенно — «Рай», «Облака» или хотя бы «ХХХХХ». Все знают этот клуб, старшеклассницы и студентки отчаянно хотят туда попасть — получается не у всех.

Но мест, где можно отдохнуть, выпить и потанцевать, намного больше. Часто они рассыпаны по окраинам и спальным районам, у них нет никакой рекламы, они только для своих — для тех, кто живет в окрестных домах. Это суровые клубы без всяких излишеств в оформлении и меню — просто столы, стулья, громкая музыка, 3-4 сорта пива, водка, коньяк и пара блюд, не считая чипсов и сушеной рыбы.

Еще когда мы только собирались в наше путешествие по Северу России, друзья предупреждали: по морде мы будем получать регулярно и качественно. Артурас — за то, что литовец и постоянно все фотографирует, я — за то, что из Москвы, с крючковатым носом и татуировками во все предплечья. Особенно нам не советовали соваться в маленькие провинциальные клубы на окраинах поздно вечером в пятницу. «Живее будете», — говорили нам не то в шутку, не то всерьез. Но скорее всерьез.

Петрозаводск, пятница, вечер. Начинаются майские праздники — почти две недели сиесты с небольшими перерывами на работу. Россияне уезжают на рыбалку, охоту или хотя бы на дачу, а по вечерам отрываются, как в последний раз. Мы садимся в машину и просим таксиста отвезти нас в нормальный клуб без лишнего гламура и всяких понтов, куда-нибудь подальше от центра.

— Вы уверены? — озадаченно спрашивает таксист, усатый мужичок в годах. Он «бомбит» по городу не первый десяток лет и видел всякое. — Может вас куда-нибудь в другое место лучше отвезти?

Нет. Едем в клуб без названия. Таксист только качает головой. У входа курят несколько крупных парней. Они оглядывают нас с ног до головы и продолжают вести светскую беседу — ничего не происходит. В клубе пустынно, русская попса отлетает от голых стен. Слева бар — за стойкой мужественная женщина в спортивном костюме. Она запросто может подменить вышибалу и приструнить какого-нибудь дебошира. Она наливает нам выпить, мы садимся и ждем. Нам столько раз обещали неприятности, что мы готовы к худшему.

Перед нами сидит компания — трое мужчин, три женщины. Они шумно что-то празднуют. Смех, радостные крики, взаимные объятия. Но вот начинается новый трек, главный русский хит последних двух лет — «О боже, какой мужчина». Эту песню до сих пор можно услышать из каждого утюга, ее десятки раз в день проигрывают на радио, она звучит из салонов машин и уличных кафе. Это уже что-то из разряда guilty pleasure — песня вроде бы приелась и всех достала, но ее любят и постоянно скачивают из iTunes. Женщины вскакивают с мест и начинают танцевать друг с другом — мужики слишком брутальны, они не танцуют.

Еще когда мы только собирались в наше путешествие по Северу России, друзья предупреждали — по морде мы будем получать регулярно и качественно. Артурас — за то, что литовец и постоянно все фотографирует, я — за то, что из Москвы, с крючковатым носом и татуировками во все предплечья.

«Ты ворвался в жизнь мою нежданно,

Изменил мою реальность.

Мысли мерцают, на сердце вспышки,

И любовь без передышки.

Все начиналось как невинный флирт,

А теперь пуст без тебя мой мир.

Ты волшебный, ты с другой планеты,

И ты из моей мечты!»

Наверняка, в переводе на иностранный язык могла бы потеряться рифма и размер стиха. Если бы они там вообще были… Но это совершенно не важно, главное — зубодробительный припев, от которого на танцполе просто визжат.

«О боже, какой мужчина, я хочу от тебя сына. 

И я хочу от тебя дочку, и точка, и точка!

О Боже, какой мужчина, я хочу от тебя сына.

И я хочу от тебя дочку, и точка, и точка!»

Русская поп-музыка — не особо выдающееся и уникальное явление. Главная тема, как и везде, — любовь. Максимально простые слова, дворовое мировоззрение, 2-3 аккорда с модуляцией и скудным соло, если повезет. Секрет успеха этого жанра — мотив замужества: обязательно кто-нибудь должен пожениться или хотеть пожениться, или не хотеть, но жениться. Может быть, это и не так, но кучка женщин всякий раз выскакивает на танцпол, когда играет что-то про свадьбу и ее последствия. Еще в таких клубах играют песни из девяностых (ностальгия отлично продается) и шансон — имеется в виду не французская традиция, а русская тюремная и околотюремная баллада. Наряду со всем этим в клубе бывает и вполне привычная американская попса, но реже. Клубная культура русской провинции давно пережила процесс импортозамещения, когда это еще не было мейнстримом.

Я на минуту отхожу, Артурас остается один за столиком. Так начинается почти любой триллер — герои решают разделиться, дальше их убивают по одному. Конечно же, когда я возвращаюсь, его нет на месте. Я хоть и меньше Артураса по комплекции, но лучше вписан в культурную парадигму и несу за него ответственность. Если ему выбьют зубы или придушат ремешком от фотоаппарата, это будет и моя вина. Артураса нет на улице, его нет у бара, его нет нигде. Видимо, уже в багажнике.

К тому моменту, как мы с Артурасом разошлись, компания напротив уже прилично подвыпила и всем составом вышла на танцпол. Три женщины — две в возрасте, одна совсем молодая. И трое мужчин с пивными животами. Но на танцполе не шесть человек, а семь. Просто один из них — Артурас: он отплясывает вместе с совершенно незнакомыми ему людьми. С теми, кого нам рекомендовали опасаться. Оказалось, что это большая семья празднует улов — мужчины только что вернулись с рыбалки. Артурасу попытались сосватать самую младшую девушку, хотели угостить выпивкой, практически приняли в семью — все это за пару минут моего отсутствия. Нам рекомендовали быть очень осторожными.

Едем дальше. Таксист удивленно вскидывает брови — мы выходим из клуба целыми и невредимыми. Артурас еще и довольный.

— Домой? — спрашивает таксист. — А какой-нибудь еще клуб посоветуйте.

— Не понравился этот?

— Отличный клуб!

— Ох… — тяжело вздыхает таксист. Мы приезжаем в клуб «Эйла». Те же пейзажи петрозаводских окраин, те же строгие взгляды курящих на входе, та же музыка внутри, похожий бар и меню, только людей много больше. Здесь тусуется молодежь со всего района.

Это очень странное ощущение: на танцполе люди и в элегантных платьях, и в спортивных костюмах, с педантичными прическами и сальными палочками волос. Все они танцуют один и тот же танец вокруг своей оси: долго, самозабвенно, с закрытыми глазами и расслабленными лицами. Большинство из них работают продавцами, автослесарями, менеджерами низшего звена, механиками. Их жизнь — не сахар, целыми днями на работе, денег платят мало и нерегулярно, кризис, кредиты, чтобы покрыть старые кредиты, и так по кругу. В их танце есть какое-то томление и надежда на лучшее. Напористая долбежка из динамиков словно приглушает все плохое, делает жизнь немного проще. Хотя это все иллюзия и два стакана пива.

— Можно мы сядем? — спрашивает компания — два коротко стриженных парня и полная девушка.

— Конечно! Мы начинаем знакомиться.

Один из парней подозрительно смотрит на меня и не хочет жать руку.

— Давай, ну что ты! — возмущается девушка. Она хватает его за руку и пытается подтянуть к моей. Он лениво отбивается.

— Да не знаю я его, отстань.

— Да нормальный он!

Парни уходят за пивом. Девушка извиняется за них и объясняет, что они сегодня с работы усталые просто, а вовсе не злые.

— Мы, вообще, тут добрые все! — лезет обниматься она, — Что бы ни говорили про нас. Я вот всех люблю, и черных, и белых, и желтых, всех бы у себя дома приняла, милости просим! Какая разница, кто как выглядит?

Парни возвращаются с пивом. Мы еще долго сидим и разговариваем про Москву, Литву, татуировки и всякие мелочи. Сначала нехотя и с фигой в кармане, но со временем все меняется. И даже самый угрюмый из собеседников постепенно начинает улыбаться и эмоционально реагировать на происходящее. Расходимся почти друзьями.

Под утро удивленный таксист встречает нас у клуба. Он никак не поймет, зачем мы, приезжие, во-первых, приехали, во-вторых, всю ночь гуляли по клубам, в которые, по его мнению, заходить в здравом уме никто бы не стал. Ведь можно было поехать в какое-то «нормальное» и «безопасное» место. Но больше всего он поразился, что к нам никто даже не пристал и не попытался пересчитать зубы. Мы просто пришли, пообщались и ушли. Поверить в стереотип просто. Даже если этот стереотип не о ком-то, а о тебе самом.

Русская смерть (215)

Мне кажется, что ничто так не рассказывает о жизни народа, как его отношение к смерти. Смерть — это честный итог, то, что остается в сухом остатке. Кто-то воспринимает смерть как счастье, кто-то — как великое горе. Но тот след на земле, который оставляет после себя человек, рассказывает не только о том, каким он был и чем жил, но и о том, каков его народ и в чем его философия. Очень часто от человека не остается ничего, кроме могилы на кладбище, но и этого порой достаточно, чтобы кое-что понять о нем и о его жизни.

Когда от человека остается горстка пепла, развеянная где-нибудь над Гангом, — это одна совершенно понятная история. Американские кладбища — это прекрасная иллюстрация американского образа жизни. Строгие, четко выверенные ряды практически одинаковых надгробных камней. Они так похожи на ряды однообразных ухоженных домиков где-нибудь на побережьe Нью-Джерси. Старые еврейские кладбища имеют совершенно неповторимую, почти сказочную атмосферу таинственности.

На северо-западе Петрозаводска находится Сулажгора. По склону этой горы тянется огромное кладбище. Его масштабы поражают — это тысячи и тысячи могил, только что поставленных и едва ли не вековых. В обычные дни здесь почти никого, тишина, скрип старых деревьев и невероятно чистый воздух. Но в выходные жители Петрозаводска традиционно навещают своих покойников.

Обычно могилы находятся в оградке (почему то это слово всегда произносят с уменьшительно-ласкательным суффиксом) — это небольшая территория, выделенная с расчетом на то, что после смерти родственники усопшего будут лежать рядом с ним. На одном клочке земли иногда оказываются целые поколения — прадеды, деды, отцы и их дети.

Мы идем по кладбищу: в тесной оградке сидят три пожилые женщины. Одной за девяносто, она отстраненно смотрит в даль и совершенно не реагирует на то, что происходит, ее седые волосы прячет теплый платок, она грузная, с впалыми глазами и морщинистым ртом. Здесь похоронена ее мать и другие родственники. Она смотрит словно сквозь нас, и очень отчетливо чувствуется, что эта женщина мыслями уже давно где-то в другом мире. Ее толкает в бок старушка помоложе — ее дочь. Она пытается докричаться до матери, но та не слышит. Третья женщина встает и посыпает землю у надгробных камней солью, чтобы не росли сорняки. Скорее всего, она позже всех ляжет в эту большую семейную могилу.

Больше фотографий

Кроме надгробий в оградках обычно стоят скамейки и столы. Люди приходят помянуть покойников: они выпивают, закусывают и оставляют еду на кладбище.

— Это еще языческая традиция. Мы кормим духов, — объясняет женщина, посыпая землю солью. — Батюшка в церкви ругает нас за это, говорит, не по-христиански, но такая уж традиция, — она рассказывает, что покойников лучше навещать по воскресеньям до пяти часов вечера, после лучше не беспокоить, оставлять можно сладости и фрукты. И действительно — на столах и даже на могильных камнях лежат конфеты, яблоки, мандарины, рюмки, наполненные водкой. Иногда сюда захаживают бездомные, они выпивают и закусывают тем, что оставляют духам умерших. Фантики от конфет разлетаются по кладбищу, шкурки мандаринов тоже разбросаны у могил. Но еду покойников брать решаются не многие. Говорят, это «нехорошо».

Старая часть кладбища местами запущена — траву здесь уже очень давно не вырывали, ограды заржавели, памятники покосились, кресты упали. В основном, это однотипные старые могилы с маленькими табличками и черно-белыми портретами. Кое-где таблички выцвели и стерлись, а портреты можно найти рядом в траве или под ногами — бывает так, что совершенно непонятно, кто лежит под безымянным надгробием. Со временем запущенные могилы заваливают мусором, старыми венками и скошенной травой — они превращаются в огромные кучи мусора. Память о человеке навсегда пропадает с лица земли — возможно, его родственники умерли или просто переехали в другой город. Но такое встречается не часто.

Сохранившиеся советские надгробия украшены либо военными звездами, либо какой-то другой скромной символикой, которая намекает на то, чем жили те, кто лежит под ними. Это строгие, похожие друг на друга могилы. Некоторые еврейские памятники с изображением Звезды Давида, на надгробных камнях мусульман звезда и полумесяц. Но в целом, могилы советских людей так же похожи между собой, как, возможно, походили друг на друга судьбы лежащих там людей. Это общая, коллективная смерть.

Гораздо более разношерстно выглядит современная часть кладбища. На черном камне изображена дорога, лес и линии электропередач без всяких комментариев. Совершенно непонятно, был ли усопший электриком, может быть, он просто умер на этом отрезке дороги или что-то еще. А вот на фоне леса и речки коротко стриженный парень в футболке с большой надписью Reebok на груди держит в руках обрез охотничьего ружья. Он прожил всего 27 лет, наверное, любил охотиться. Неподалеку надгробие, из которого торчит большой руль, украшенный цветами. На другом памятнике выгравирована большая грузовая машина и надпись курсивом:

Советский модерн сменился новым русским постмодерном, и покойник теперь может весело играть с любимой собачкой, улыбаться, есть, пить или кататься на внедорожнике. Смерть никогда не делала людей равными, и похороны сегодня — это в том числе демонстрация социального статуса, достатка, оригинальности, на кладбище тоже нельзя ударить в грязь перед соседом, и такое соревнование принимает очень причудливые формы.

«Водитель был от бога,

Любимый человек,

Печаль и грусть безмерны,

Что ты ушел навек».

Неподалеку надгробие, на котором изображено футбольное поле и разлетающиеся по нему мячи, снизу надпись «You’ll never walk alone». Чуть дальше памятник со строчкой из песни: «Опустела без тебя земля». Еще дальше надпись «Вернуть нельзя, забыть невозможно». Памятники в форме сердец, цветов, на них любимые автомобили усопших, оружие, кошки, собаки и другие домашние животные, леса, реки и озера, поезд, волейбольная сетка, созвездие. Некоторые надгробия словно участвуют в конкурсе на самый креативный сюжет или лучшее стихотворение. Самые богатые участки украшают скульптуры ангелов, большие мраморные плиты и кованые ограды. Самые бедные захоронения — это просто типовые черные камни с одинаковыми надписями вроде «Помним, скорбим» или «Любимой жене».

Делать какие-то обобщения и выводы по одному петрозаводскому кладбищу неправильно. Мы просто увидели, что россияне очень любят водить машины и вообще транспорт, любят природу и домашних животных. Одно можно сказать более-менее точно: со времен Советского Союза мы очень сильно изменились. Типовые надгробия с фотографиями на паспорт и сухими датами рождения и смерти сменились яркими и индивидуальными памятниками, правда, иногда эта яркость выглядит не очень естественно и даже странно. Словно со смерти сняли какой-то флер траурной торжественности. Пластиковые цветы, поминки, слезы — все это осталось, но отношение к смерти поменялось, оно словно стало более философским и ироничным.

Советский модерн сменился новым русским постмодерном, и покойник теперь может весело играть с любимой собачкой, улыбаться, есть, пить или кататься на внедорожнике. Смерть никогда не делала людей равными, и похороны сегодня — это в том числе демонстрация социального статуса, достатка, оригинальности, на кладбище тоже нельзя ударить в грязь перед соседом, и такое соревнование принимает очень причудливые формы. Но это, конечно, скорее про живых, нежели про мертвых.

Ближе к вершине горы кладбище заканчивается и превращается в лес. Мы долго идем из одного конца в другой: кажется, тут могла бы разместиться целая деревня и даже больше — в России до сих пор с большим недоверием относятся к кремации, особенно верующие люди. Говорят, что не по-христиански.

.....................................................................................................................................................................

Мы возвращаемся в гостиницу. На остановке к нам подходит худощавый старик в кожаной куртке и кепке, в руках небольшой пакет. Он не может разглядеть номер автобуса, просит помочь, начинает расспрашивать, кто мы такие. Оказывается, он давно на пенсии, часть года живет в деревне, часть — в городе. Он много улыбается и говорит, что дела у него неплохо, здоровье не очень, но лекарства не покупает, поэтому и кризис никакой не чувствуется.

— Недавно у меня инсульт был, так я после него есть что-то перестал, — говорит он. — Собирал вот крапиву, заваривал, суп делал. Год так жил, но когда совсем шатало, приходилось продукты покупать. А вы что, с кладбища? Ну, ясно. Все там будем, — задумчиво говорит старик, смотрит на дорогу, ведущую к кладбищу, и удивительно бодро для своих лет запрыгивает в автобус.

В чреве кита (113)

Здесь ничего нет. Только свист ветра и шум воды. Мягкий ил пружинит под ногами. Следы от подошв затягиваются проступающей влагой. Берег Белого моря выглядит совершенно безжизненным и холодным. А само море никакое не белое. Сейчас, когда пасмурно и понуро, оно иссиня-черное. Но выглянет солнце, и тысячи лужиц, разбросанных по берегу, заиграют металлическими цветами.

Главными папиросами советской, а потом и российской глубинки долгое время были «Беломорканал». Грубые, вонючие, без фильтра. Мужчины деловито вытаскивали их из сине-белой пачки, сминали конец, чтобы было не так жестко, и самоотверженно курили. Их предпочитал мой дядя, мой дедушка и все мужики во дворе. На пачке «Беломора» изображена карта, на ней — Беломорско-Балтийский канал. В детстве я никак не мог понять, чем этот канал заслужил честь быть запечатленным на папиросах моего дедушки. Только потом я узнал о том, что это была одна из самых кровавых строек СССР, 227 километров за 20 месяцев, количество жертв — заключенных ГУЛАГа — измеряется десятками тысяч. Этот канал соединил Белое море и Онежское озеро. Жалко, что я не спросил дедушку, почему он курил именно эти папиросы.

Белое море — суровое, как «Беломор», жестокое, как стройка Беломорско-Балтийского канала, и совершенно прекрасное. Оно завораживает, хочется смотреть еще и еще. В нем есть какой-то исчерпывающий ответ на все. Мы умрем, а оно будет так же невозмутимо и безразлично к происходящему. Вся суета словно ничего не значит перед его пугающим спокойствием.

Позади, буквально в 200 метрах от берега, стоят маленькие дома. Большинство из них — дачи, сюда приезжают, только когда тепло. Здесь уже копошатся огородники, они копают грядки, начинают что-то садить, словно не замечая моря, которое у них уже почти на пороге. Некоторые живут тут постоянно — эта деревенька находится совсем рядом с Беломорском, доехать до города можно за несколько минут. Не так далеко отсюда снимали фильм Андрея Звягинцева «Левиафан». Эта драма о столкновении маленького человека и большой государственной машины была номинирована на «Оскар», но вызвала явное неприятие российских властей (неудивительно).

— Да у нас здесь везде можно снимать «Левиафан», — хриплым голосом смеется Александр Медведев, и в его смехе нет ничего веселого и радостного. Он — коренастый мужчина средних лет с длинными седеющими волосами. «Александр Медведев» — это его русифицированное имя. Он гораздо более известен как Santtu Karhu, так это звучит на карельском.

Карелы — небольшой финно-угорский народ, большинство из них проживает в Карелии, часть — в Финляндии. В России их осталось 60 с небольшим тысяч, по данным последней переписи населения. Карелы, как и многие другие малые народы, пережили христианизацию (только раньше), они получили новые имена, переведенные с родного языка. Santtu Karhu — это Александр Медведев по-русски. Он родился и провел детство в Беломорске. Сейчас большую часть времени живет в соседнем Петрозаводске, но приезжает сюда на дачу. Его домик стоит прямо на берегу Белого моря. Здесь у него огород и баня. С виду и не скажешь, что перед тобой настоящая легенда рок-музыки, — просто очередной садовод резвится в зарослях помидоров. Но именно Santtu Karhu начал петь на карельском языке под перегруженную гитару и барабаны. Сейчас в Карелии процветает целая волна рока с сильными этническими мотивами, и это, в том числе, прямая заслуга Медведева.

Больше фотографий

Santtu, или просто Саша, рассказывает о том, как в перестройку начал попытки сколотить свою группу, чтобы петь на карельском. Он невесело смеется, что его песни на родном языке были «небольшой лептой в «отмщение» карельского языка, табуированного Советским Союзом.

— Почему ты говоришь «табуированного»? — возмущается Саша. — Карельская идентичность была запрещена. Родители хотели лучшего для своих детей. Любой коренной карел был подозреваемым, шпионом. Как моя бабушка говорила (Саша имитирует жуткий акцент): «Я не умею хорошо говорить по-русски, но ты будешь очень хорошо говорить по-русски». Я ей отвечал: «Все равно же слышно, что ты нерусская!» «Ну и что, зато меня не посодют», — отвечала бабушка.

С начала двадцатого века численность карельского населения сократилась в разы, теперь она измеряется десятками тысяч, но Santtu Karhu продолжает петь свои песни на родном языке уже больше двадцати лет. И он не считает, что поет в пустоту.

— Сейчас много последователей у нас стало. Сочинят какой-то текст по-карельски, надергают слов из словаря и мне дают, — смеется Саша. — Люди хотят, они ищут свою идентичность. Пусть это и не всегда удачно выходит. Маленькие растут. Они почему-то хотят быть немного нерусскими. Но им не дают возможности. Детский сад не может быть по-карельски. В саду должны говорить только по-русски. Это Cовок? Это Cуперсовок, — Саша рассказывает о том, как финны предлагали проспонсировать программу создания карельских детских садов, но российские власти восприняли это в штыки и посчитали сепаратизмом.

— Нас 80 тысяч всего. Нас мало, мы не можем армию сделать. Вы хоть дайте язык нам сохранить. Но Путлер сказал, что нельзя, — когда речь заходит о политике, в глазах Саши загораются недобрые огоньки. Кажется, что он ненавидит советскую эстетику и философию так же яростно, как современную путинскую. — За кремлевской стеной продолжается все то же, что было в Cовке, — сердится Саша.

Белое море — суровое, как «Беломор», жестокое, как стройка Беломорско-Балтийского канала, и совершенно прекрасное. Оно завораживает, хочется смотреть еще и еще. В нем есть какой-то исчерпывающий ответ на все.

Мы уходим от политики и возвращаемся куда-то в 80-е. Это было время противостояния неформалов и гопников, уличные группировки сражались друг с другом район на район. Такое происходило, наверное, во всех городах, и Беломорск не стал исключением. Саша рассказывает, что в его родном городе есть два больших района — Завод и Порт. Заводские задирали портовых, портовые — заводских. Но все это в прошлом. Нет больше ни завода, ни порта, от них остались лишь названия районов, которые по инерции воспроизводят местные. К слову, население тоже методично сокращается.

— Сейчас это даже не моногород, потому что здесь ничего нет. Раньше был завод и порт. На заводе все успешно профукано, станки распроданы. Лихие девяностые, как они это называют! Как будто это были не мы, это кто-то другой во всем виноват. Но почему тогда вы на джипе ездите, а я на автобусе? У народа возникает знак вопроса в голове. И почему-то они все теперь в «Единой России». И с портом та же самая история. Корабли, которые остались, базируются в Мурманске, продают товар в Норвегию. И потом через Норвегию и Белоруссию мы видим это на прилавке. Ну, и что, это не путинизм? Это и есть путинизм — замкнутый круг.

Santtu Karhu много гастролировал по Финляндии — его группа была чертовски популярна, там издают его книги стихов, владение карельским называют образцовым, о нем писали в учебниках. А от карельского до финского рукой подать, как от русского до украинского, говорит Саша. Наверное, он мог найти способ остаться там. Но почему-то не стал. И вот он здесь, на берегу Белого моря. У него на полке семь томов карельского словаря, на столе бутылка водки и закуска, в двадцати метрах от дома раскачегарена баня. Он честно признается, что «война проиграна»: карельский язык чахнет — «остались остатки, три деревни, в которых еще есть карельская культура».

— Это обыкновенный колониализм! — хрипло вскрикивает Медведев, пытаясь подобрать правильное слово для того, что стало с его народом. — Скоро одни отростки зомбоящика с георгиевской ленточкой останутся.

Саша зол. Саша чертовски зол. На разруху, несправедливость, квасной патриотизм, на Совок, Путина и всю его «Единую Россию». Мы сидим в маленьком доме на краю света и пьем. Наверное, со стороны это выглядит безнадежно. Мы словно в брюхе у кита, обсуждаем, когда же он выплюнет нас на берег, ругаем его или, наоборот, пытаемся найти какие-то плюсы в том, что он нас проглотил. И совершенно непонятно, откуда берутся эти глупые и бесполезные мысли о спасении. Мы просто сидим в брюхе у кита. Такая информация.